Саламин стал теперь акрополем всей Аттики; здесь восседал ареопаг, здесь же было принято решение допустить возвращение всех изгнанников. <…> Принимая подобное решение, преимущественно имели в виду Аристида. Этим хотели показать, что в данную минуту в государстве не может быть даже и речи о каких-либо партиях. Даже вне городской общины, в более обширном кругу, живее, чем когда-либо, проявлялось во всех сознание единства и братства. Трезенцы приняли к себе афинских старцев и женщин как гостей, давали всем, кто только в том нуждался, содержание за счет города, разрешали детям собирать полевые и садовые плоды и платили учителям за обучение мальчиков. Саламинское море было ближайшим сборным пунктом флота, стоявшего до той поры в виду врага близ Артемисиона. Сюда направлялись афиняне для защиты своих берегов, эгинцы, для того чтобы оставаться вблизи от своего острова, пелопоннесцы, чтобы участвовать в защите ущелий перешейка. Тем временем новый флот успел собраться на трезенском рейде и присоединился к остальным судам. По словам Геродота, в то время собралось до 378 триер. Афиняне составляли ядро всего флота – число их кораблей равнялось числу всех остальных судов; только благодаря их контингенту битва становилась возможной».

Советский историк С.Я. Лурье о предпосылках к сражению:
«Руководителю афинского флота Фемистоклу было совершенно ясно, что если греческий флот отступит дальше и персы прорвутся в Пелопоннес, то греки неизбежно рассеются, и персы одолеют их поодиночке, тем более, что крупнейшее после Спарты государство Пелопоннеса, Аргос, было на стороне персов. Это должны были понимать и спартанцы; они спешно сооружали в это время стену через Истм, чтобы не пропустить в Пелопоннес сухопутную армию. Если бы персидскому флоту удалось проникнуть в Пелопоннес, то все это сооружение потеряло бы смысл. Поэтому грекам было чрезвычайно важно заставить персов сразиться с ними, не доходя до Пелопоннеса. К счастью для них, и Ксеркс, рассчитывая на свое численное превосходство и уверенный в победе, решил заставить греков дать сражение в узком Саламинском проливе. Он заранее перегородил путь как со стороны Аттики, так и со стороны Мегары и высадил десант на острове Пситталии в тылу греческого флота.
Нападение врага на Аттику вызвало взрыв патриотического чувства у самых различных групп населения. Теперь, когда Афины были сожжены, а Аттика разграблена, уже не могло быть разговора о тех выгодах, которые представляло бы мирное соглашение с персами. И аристократы, и крестьяне, и торговцы, и ремесленники — все объединены теперь одним желанием: выбросить врага из родной земли. При таких условиях дальнейшее пребывание на чужбине изгнанников, устраненных в разгаре политической борьбы, теряло всякий смысл. Принимается постановление о возвращении на родину изгнанников. Аристид, изгнанный в 482 г. за противодействие морской политике Фемистокла и находившийся в это время на Эгине, тайком пробирается мимо персидских судов на родину; при этом он сообщил, что персидские суда отрезали грекам все пути к бегству. На следующее утро (28 сентября 480 г.) греки первые двинулись в бой против персов».

Немецкий историк Э. Курциус о ходе сражения:
«Как в гомеровских битвах, борьба началась отдельными стычками; смелые предводители кораблей выдвигались вперед, увлекая за собой остальных в рукопашный бой. Таким образом, борьба стала постепенно всеобщей, и все яснее становились выгоды, отличавшие позицию греков: варвары, полностью полагавшиеся на свою многочисленность, сражались без плана и порядка, между тем как эллины, в особенности эгинцы и афиняне, держались вместе, эскадрами. Корабли варваров были как бы плавающими домами, занятыми войсками; для греков же сам корабль был уже оружием - до такой степени умели они быстрым натиском бросаться на врага. Мужество их возрастало с каждым ударом, от которого потоплялось неприятельское судно, с каждым счастливым набегом, после которого ломались неприятельские весла. Около полудня море и воздух сделались беспокойнее, стесненность положения врага возрастала; его тяжеловесные суда, выстроенные в три ряда, не могли свободно двигаться; поврежденные уже не имели возможности отступить, чтобы дать ход другим. <…> Адмирал Ариабигн, брат царя, и другие важные лица пали в борьбе; флот потерял всякое единство, и, для того чтобы избежать общей гибели, корабли начали отступать к Фалеру. Западный ветер благоприятствовал им, но и во время отступления их ожидала новая гибель, потому что, пока афиняне преследовали беглецов, вдали крейсировала эгинская эскадра, нападавшая на них с фронта и наносившая им большой ущерб».

Советский историк С.Я. Лурье о результатах сражения:
«Тем не менее у Ксеркса осталось нетронутым огромное сухопутное войско; кроме того, у него осталось еще значительное число кораблей. Уже после Саламинского сражения он пытался соорудить понтонный мост с материка на Саламин, чтобы вынудить афинян к сухопутной битве. С другой стороны, когда греки обсуждали предложение Фемистокла двинуться вслед за персами, уничтожить мосты через Геллеспонт и лишить таким образом персов возможности вернуться на родину, это предложение было отклонено: очевидно, и морские силы персов были еще так велики, что оно казалось рискованным. Итак, Ксеркс беспрепятственно удалился, оставив в Греции большое сухопутное войско под начальством Мардония, которое должно было перезимовать и с наступлением благоприятного времени снова открыть военные действия.
Если, таким образом, персы не были еще окончательно разбиты и положение эллинов было в достаточной мере серьезно, то, тем не менее, значение саламинской победы было громадно, и именно она, по-видимому, решила судьбу Греции. Она показала, что достаточно объединения хотя бы части греческих государств, чтобы дать победоносный отпор огромной армии, составленной из всех народов Востока, и преисполнила греков уверенностью, что «демократия» во всех отношениях лучше деспотизма. Правда, демократия понималась не в том смысле, как понимали это слово греки в конце V в., т. е. не как власть, наилучшим способом обеспечивающая интересы широких неимущих масс свободного гражданского населения. Под демократией в эту эпоху разумели всякую власть, лишь бы она была основана на господстве закона, с выборными должностными лицами и коллегиями и регулярно созываемым народным собранием, хотя бы она действовала в ущерб интересам бедноты. Обладание политическими правами только при наличии тяжелого вооружения, имущественные классы, ведущая роль аристократии во всех областях государственной жизни —все это с точки зрения того времени не противоречило понятию демократии: так, например, даже Спарта считалась образцом демократического государства; Солон даже противопоставлял демос (demos) бедноте (penichroi).
После победы при Саламине первой задачей Эллинского союза было обеспечить себе господство, по крайней мере, в той части Эгейского моря, которая прилегает к Греции».

Немецкий историк Э. Курциус:
«Как ни была блестяща и несомненна победа греков, она в сущности не привела ни к чему решительному, морская сила неприятеля все-таки не была уничтожена. В общем персы потеряли не более одной пятой своих кораблей, а потери греков были немногим незначительнее. Относительная численность воюющих сторон не изменилась существенно, сухопутное неприятельское войско было в полной неприкосновенности. Греки поэтому должны были приготовиться к возобновлению борьбы».

Античный историк Плутарх о значении битвы для греков:
«Тогдашние сражения с варварским флотом в проливе не имели большого влияния на общий ход войны, но послужили очень полезным опытом для эллинов, которые на практике, среди опасностей, убедились, что ни множество кораблей, ни великолепие и блеск их украшений, ни хвастливые крики и варварские военные песни не заключают в себе ничего страшного для людей, умеющих сходиться с неприятелями вплотную и отваживающихся с ними сражаться; что не следует обращать внимания на это, а ринуться на врагов и, схватившись с ними, биться».