Соловьев не был активным политическим деятелем. Но и в среде либералов он занимал правые позиции и с течением времени стал тяготеть к консерваторам. Такой свой идейно-политической эволюции не отрицал и сам Соловьев <…>. Передавая мнение о себе окружающих, Соловьев указывал, что при Николае I он считался либералом, а при Александре II, «нисколько не меняясь», - консерватором. Он хотел сказать этим, что менялась только действительность, его окружавшая, но не он сам. (Иллерицкий, с. 49) <…> глубокий и все более возраставший интерес Соловьева к русской истории как первооснова его становления в качестве ученого, конечно, имел национальные истоки. Изучение «Истории государства Российского» Карамзина, других исторических – научных и художественных – произведений, посвященных отечественной истории, тот повышенный интерес к ней в России в юные годы Соловьева, который был отзвуком патриотического подъема, вызванного Отечественной войной 1812 г., определили духовную атмосферу, в которой возникли и развивались патриотические чувства и Соловьева-гимназиста, и Соловьева-студента. (Ibid, с. 53) Увлечения Соловьева идеями западноевропейских мыслителей претерпели определенную эволюцию. Так, интерес Соловьева к О. Тьерри, вызванный в основном блестящей литературной формой его произведений, сменился преобладающим интересом к трудам Ф. Гизо, авторитет которого сохранялся у Соловьева до конца его жизни. <...> Об устойчивости интересов Соловьева к теоретическим проблемам исторической науки свидетельствует и тот факт, что в его литературном наследстве сохранился цикл работ, подтверждающих этот вывод. К их числу относятся прежде всего уже называвшиеся «Исторические письма» (1858), которым он придавал даже программное значение. Важное теоретическое значение имеет предисловие Соловьева к I тому «Истории России…» (1851) и тем более первая глава «Россия перед эпохою преобразований» XIII тома «Истории России…» (1863). К циклу теоретических работ следует отнести и статью Соловьева «Начала русской земли» (1877-1879), хотя здесь теоретические принципы раскрываются на конкретном материале лишь древней русской истории. Таков же цикл статей «Наблюдения над исторической жизнью народов» (1868-1876); здесь Соловьев пытался раскрыть закономерности всемирной истории. <…> Следует назвать и статью Соловьева «Прогресс и религия», раскрывающую его представления о роли религии в историческом прогрессе человечества. (Ibid, с. 55-57) |  |
Как пылкий приверженец религии Соловьев, видевший тяжелое положение духовенства, убогость духовного образования, пренебрежение к христианству в дворянской среде, хотел стать основателем новой философской системы, которая, показав ясно божественность христианства, уничтожит неверие. Судя по всему, это юношеское стремление возникло под влиянием романтико-философских исканий, которыми было охвачено российское образованное общество в 1830-1840-е гг. <...> Соловьев, будучи искренне и глубоко верующим по православному, жил активной религиозной жизнью и представлял в России такой тип ученого, который сочетал искреннюю и глубокую религиозность со страстной любовью к науке. Его историософия являла собой своеобразный вариант христианского понимания истории. И поэтому исследовательская деятельность Соловьева - один из многочисленных примеров взаимосвязи научной и религиозной форм общественного сознания. В связи с этим он утверждал, что религия и наука не противоположны друг другу, но существуют в параллельных плоскостях, почти нигде не пересекаясь. Вместе с тем Соловьев отрицательно относился к романтической концепции целостного знания», сторонники которой исходили из идеологического синкретизма науки и религии. (Кучурин, с. 113-114) <...> Соловьев еще в начале своей научной деятельности утверждал: «...Я отказался от монашества и, посвятив себя ученым занятиям, сделал то же самое - отрекся от мира и самого себя». Подобное сравнение не случайно. Ученый труд и «научная жертвенность» Соловьева действительно сродни иноческому обету, христианскому подвижничеству и аскетизму в миру. (Ibid, с. 129) Совершенно очевидно, что Соловьев, как верующий христианин, не отрицал существование Бога. Он лишь ограничивал сферу приложения науки материальным миром, который живет и развивается по «общим законам бытия». Соловьев предпочитал не обсуждать вопрос о взаимодействии божественного и земного миров. <...> Отсюда утверждения о «либеральном понимании христианства» Соловьевым или внерелигиозные трактовки его творчества, которые представляются надуманными, так как идея закономерности вовсе не противоречит христианскому вероучению, если, конечно, понимать его в истинном смысле, а не сводить к историческим вариантам, например, к мировоззрению средневекового летописца. (Ibid, с. 133-134) |  |
Соловьев – историк, чьи воззрения сложились под воздействием философии Гегеля. Идея единства и развития мировой цивилизации, убеждение в закономерности и познаваемости исторического процесса, поиск противоборствующих начал в русской истории — дань философии истории Гегеля. Русская история, написанная, «как писались истории государств в Западной Европе», — это история, в основу которой положена гегелевская схема развития человечества. Национальная история у Соловьева, как и у Гегеля, неразрывно связана со всеобщей и освещается теорией прогресса.
Идея прогресса — кумир XIX века. У молодого Соловьева она получила конкретное воплощение в родовой теории и шире — в той системе воззрений, что принято называть государственной школой в русской историографии.
О значении государственной школы хорошо сказал Чернышевский: «Около 1835 года мы, после безусловного поклонения Карамзину, встречаем, с одной стороны, скептическую школу, заслуживающую великого уважения за то, что первая стала хлопотать о разрешении вопросов внутреннего быта, но разрешавшую их без надлежащей основательности; с другой — «высшие взгляды» Полевого на русскую историю. Через десять лет ни о высших взглядах, ни о скептицизме нет уже и речи: вместо этих слабых и поверхностных попыток мы встречаем строго ученый взгляд новой государственной школы, главными представителями которой были гг. Соловьев и Кавелин: тут в первый раз нам объясняется смысл событий и развитие нашей государственной жизни»
Действительно, наряду с Кавелиным Соловьев в сороковые годы стоял у истоков государственной школы, был ее крупнейшим представителем. Но важно не забывать, что государственная школа была связана с западничеством, возникла в недрах московского кружка западников и подлинным ее главой был Грановский, чья отчаянная борьба со славянофилами во имя дела Петра Великого оказала решающее воздействие на Кавелина, да и на Соловьева. <...>
Впервые общая концепция государственной школы была изложена Кавелиным в 1847 году в статье «Взгляд па юридический быт древней России», в основу которой легли лекции, читанные им в университете. Кавелин шел от давней схемы Эверса: семья — род — племя — государство. Он много писал об особенностях русской истории почти в славянофильском духе, но в конечном итоге приходил к выводу, что «мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит повторяться и бесчисленное число веков стоять на одной точке». Он приветствовал реформы Петра I, которые укрепили государство, полагая, что чем сильнее государство, тем более обеспечены права личности: «В Петре Великом личность на русской почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фраза осуществления начала личности в русской истории».
Идейные корни государственной школы уходили к учению Гегеля. Государству отводилась главная роль в историческом развития, само развитие понималось как процесс становления и укрепления государственности. В этом виделся исторический прогресс. В сороковые годы разработка основных положений государственной школы была основной формой участия Соловьева и Кавелина в идейных спорах западников и славянофилов. Государственная школа была проявлением нового, буржуазного подхода к изучению истории, она естественным образом дополняла политические воззрения либералов-западников, основанные на вере во всесилие реформ, в правовое государство — гаранта личных свобод. Историки государственной школы прежде всего обращались к изучению государственных учреждений и их эволюции, внутренней и внешней политики, их интересовали государственные акты, договоры, законы. В своем развитии государственная школа (Чичерин, Сергеевич, Градовский) пришла к примату истории права над другими формами исторического познания. Чичерин, например, упрекал Соловьева с позиций, противоположных хомяковским: «Слабая его сторона в исследовании русской истории состояла в отсутствии основательной юридической подготовки, вследствие чего такая важная часть, как развитие учреждений, обработана несколько поверхностно, а иногда получает даже неправильное освещение».
Государственная школа — понятие достаточно широкое, и можно, разумеется, указать на известные различия во взглядах Соловьева и Кавелина, Соловьева и Чичерина, что нисколько не опровергает бесспорного факта общности их исходных положений. Несомненное научное достижение историков государственной школы — умение строго обозначить объект исследования: государство в его развитии. При таком подходе, естественно, оставлялись без внимания важные исторические вопросы, в первую очередь жизнь простого народа, его стремления и культура, его представления о справедливости и борьба за нее. (Цимбаев, с. 231-233)
Идея прогресса — кумир XIX века. У молодого Соловьева она получила конкретное воплощение в родовой теории и шире — в той системе воззрений, что принято называть государственной школой в русской историографии.
О значении государственной школы хорошо сказал Чернышевский: «Около 1835 года мы, после безусловного поклонения Карамзину, встречаем, с одной стороны, скептическую школу, заслуживающую великого уважения за то, что первая стала хлопотать о разрешении вопросов внутреннего быта, но разрешавшую их без надлежащей основательности; с другой — «высшие взгляды» Полевого на русскую историю. Через десять лет ни о высших взглядах, ни о скептицизме нет уже и речи: вместо этих слабых и поверхностных попыток мы встречаем строго ученый взгляд новой государственной школы, главными представителями которой были гг. Соловьев и Кавелин: тут в первый раз нам объясняется смысл событий и развитие нашей государственной жизни»
Действительно, наряду с Кавелиным Соловьев в сороковые годы стоял у истоков государственной школы, был ее крупнейшим представителем. Но важно не забывать, что государственная школа была связана с западничеством, возникла в недрах московского кружка западников и подлинным ее главой был Грановский, чья отчаянная борьба со славянофилами во имя дела Петра Великого оказала решающее воздействие на Кавелина, да и на Соловьева. <...>
Впервые общая концепция государственной школы была изложена Кавелиным в 1847 году в статье «Взгляд па юридический быт древней России», в основу которой легли лекции, читанные им в университете. Кавелин шел от давней схемы Эверса: семья — род — племя — государство. Он много писал об особенностях русской истории почти в славянофильском духе, но в конечном итоге приходил к выводу, что «мы народ европейский, способный к совершенствованию, к развитию, который не любит повторяться и бесчисленное число веков стоять на одной точке». Он приветствовал реформы Петра I, которые укрепили государство, полагая, что чем сильнее государство, тем более обеспечены права личности: «В Петре Великом личность на русской почве вступила в свои безусловные права, отрешилась от непосредственных, природных, исключительно национальных определений, победила их и подчинила себе. Вся частная жизнь Петра, вся его государственная деятельность есть первая фраза осуществления начала личности в русской истории».
Идейные корни государственной школы уходили к учению Гегеля. Государству отводилась главная роль в историческом развития, само развитие понималось как процесс становления и укрепления государственности. В этом виделся исторический прогресс. В сороковые годы разработка основных положений государственной школы была основной формой участия Соловьева и Кавелина в идейных спорах западников и славянофилов. Государственная школа была проявлением нового, буржуазного подхода к изучению истории, она естественным образом дополняла политические воззрения либералов-западников, основанные на вере во всесилие реформ, в правовое государство — гаранта личных свобод. Историки государственной школы прежде всего обращались к изучению государственных учреждений и их эволюции, внутренней и внешней политики, их интересовали государственные акты, договоры, законы. В своем развитии государственная школа (Чичерин, Сергеевич, Градовский) пришла к примату истории права над другими формами исторического познания. Чичерин, например, упрекал Соловьева с позиций, противоположных хомяковским: «Слабая его сторона в исследовании русской истории состояла в отсутствии основательной юридической подготовки, вследствие чего такая важная часть, как развитие учреждений, обработана несколько поверхностно, а иногда получает даже неправильное освещение».
Государственная школа — понятие достаточно широкое, и можно, разумеется, указать на известные различия во взглядах Соловьева и Кавелина, Соловьева и Чичерина, что нисколько не опровергает бесспорного факта общности их исходных положений. Несомненное научное достижение историков государственной школы — умение строго обозначить объект исследования: государство в его развитии. При таком подходе, естественно, оставлялись без внимания важные исторические вопросы, в первую очередь жизнь простого народа, его стремления и культура, его представления о справедливости и борьба за нее. (Цимбаев, с. 231-233)
 | Соловьев, в отличие от своих предшественников, подошел с новых методологических позиций к рассмотрению истории русской исторической науки. Он определял развитие русской исторической мысли XVIII века как органический многогранный процесс движения от низшего к высшему, от простого к сложному, закономерный и взаимосвязанный. (Соловьева, с. 129) Соловьев обобщенно коснулся вопроса о развитии русской исторической мысли XVIII века в статье «Н.М. Карамзин и его "История государства Российского"». Чтобы показать то новое, что внес в русскую историческую науку Карамзин, он охарактеризовал ее достижения в XVIII веке. Он показал значение в русской исторической науке XVIII века многих историков: место «Ядра Российской истории» Манкиева как одного из популярных учебников по русской истории, отдал дань уважения Татищеву и Ломоносову, высоко оценил труды Болтина, решившего многие стоявшие перед исторической наукой вопросы и создавшего блестящий труд критического характера, указал на положительные стороны сочинения Щербатова. Вклад немецких историков, работавших в России, он видел, главным образом, в том, что они издавали источники и развивали источниковедческую критику. (Ibid, с. 140) |
 | В написанной в обстановке балканского кризиса 60-х годов работе «Император Александр I» уделено особенно большое внимание историческим корням взаимоотношений между Австрией, Пруссией и Англией, с одной стороны, и Россией — с другой. Основной вопрос в историографическом плане — это вопрос о новом, внесенном каждой работой в науку как в отношении привлеченных материалов, так и в освещении проблем. Если говорить о материалах, то работа «Император Александр I», особенно в ее первой части — «Эпоха коалиций», почти целиком построена на источниках, в значительной мере еще не опубликованных. (Ефимов, с. 329) Исходным положением С.М. Соловьева в его рассуждениях о системе государств является та мысль, что в истории неоднократно имели место случаи соединения «сил остальных держав против державы, стремящейся к преобладанию посредством так называемой коалиции». Таким образом, с самого начала С.М. Соловьев различал два вида коалиций — такую, которую составляет сильная держава, стремящаяся к преобладанию, и такую, которая образуется для отпора агрессивной коалиции. (Ibid, с. 334) Вопрос о коалициях — это частный вопрос более общей проблемы о системе государств и так называемом европейском политическом равновесии. С.М. Соловьев рассматривал всю совокупность современных ему государств как систему; изучая ее возникновение и противоречивое развитие, он исследовал развитие системы международных отношений. У него это развитие системы государств происходит в борьбе их между собой. Рассматривая систему европейских государств, он показывал, как великие державы боролись за влияние в слабых государствах. (Ibid, с. 336) |
Русской историей много занимались и до Соловьева, о ней много спорили и рассуждали как в годы, непосредственно предшествовавшие деятельности Соловьева, так и в годы его непрерывного и неустанного труда, тем более, что каждая новая работа Соловьева, каждый новый том его капитальной истории давали много свежего материала для суждений о прошлом, настоящем и будущем родной страны. Но только Соловьеву впервые удалось - разумеется, на уровне своего времени, своей эпохи - собрать, изучить, свести огромный и разнообразный материал в единую научную концепцию исторического развития России, превратить историю своей страны из собрания поучительных примеров и парадно-великолепных параллелей с античностью в предмет научного исследования, главной целью которого явилось открытие внутренних закономерностей исторического развития, стремление понять историю прежде всего как единый и внутренне обусловленный процесс общественного развития. (Сахаров, с. 73-74)
Интересные идеи содержатся в основных трудах С.М. Соловьева, раскрывающих блестящее владение им историческим материалом и, главное, его тонкое восприятие и уважительное отношение к историческому факту и идеям своих предшественников; показывающих ход его мысли в процессе осмысления влияния географического фактора на историческое развитие народов, геополитического аспекта истории. Известны, по Соловьеву, выгодные условия для исторического движения европейских народов, содержащиеся в географических формах их части света: для промышленного и торгового развития - отношение моря к суше; для быстрого исторического процесса - разделение на небольшие, но хорошо защищенные государственные образования, разделение, а не отчуждение, осуществляемое в других частях света степями и очень высокими горами; умеренность климата и прочее. Однако эти благоприятные условия присущи Западной Европе, но совсем не Восточной, где огромная равнина, отсутствие морей и близость обширных степей. (Кузнецов, с. 58) |  |
В речи по случаю избрания в члены Общества любителей российской словесности при Московском университете 4 февраля 1859 г. С.М. Соловьев с полным на то основанием назвал себя архивным тружеником. И действительно, в его расписанной буквально по минутам жизни занятиям в архивах уделялось едва ли не самое заметное (по крайней мере, по затратам времени) место. Ученому по праву принадлежит приоритет в систематическом изучении делопроизводственных материалов XVII – первой четверти XIX вв., начале выработки методики отбора и работы с ними. (Шаханов, с. 301) |  |